Ножик мне Ваня подсунул барахляный, короткий и тупой. Видимо, не нашел ничего лучшего. Пришлось, неловко изогнувшись, буквально перепиливать веревку. Делать это было тяжело и неудобно, но выбирать было не из чего, и я, памятуя о лягушке, которая попала в крынку со сливками, пытался взять свое упорством и терпением. Рука вскоре так онемела от напряжения, что я все время боялся выронить нож. К тому же чувствовал я себя после пленения и побоев так скверно, что временами стало пропадать желание бороться. Хотелось просто закрыть глаза и лежать, ни о чем не думая.

— Ну что, хозяин, получается? — спросил Ваня, слегка повернув в мою сторону голову.

— Пока нет, нож слишком тупой.

— Так другого не было, кинжал в карман не засунуть!

— Ничего, и этим справлюсь, — пообещал я, расслабляя мышцы руки, чтобы хоть как-то отдохнуть. — Главное успеть освободиться до Москвы!

Конечно, это было никак не главное. Успею я или не успею перерезать веревки, особого значения не имело. Даже будь я в самой распрекрасной форме, справиться одному с шестью верховыми солдатами было практически невозможно. В лучшем случае, просто посекут саблями. Правда, это было значительно приятнее, чем сначала попасть в пыточную камеру на дыбу, а потом кончить жизнь в мучениях на плахе. Однако ни один из этих вариантов меня до конца не устраивал. Хотелось чего-то более позитивного.

Как медленно ни проходило освобождение, но после получасовой пытки терпением веревку я дожал. Сразу же ослабли путы, и я полностью высвободил руку. Дальше дело пошло быстрее, и вскоре я полностью освободился. Стрельцы продолжали ехать в нескольких десятках метров впереди, балагурили, громко смеялись и не обращали внимание на подводу. Это давало хоть какой-то шанс. Теперь для меня было главное восстановиться, а там уж как Бог даст.

Дорога теперь шла по молодому лесу. Деревца росли плотно друг к другу, между ними был густой кустарник.